Hunter — второе краболовное судно, на котором работал Ренат Бесолов

Первое, что бросилось в глаза по прибытии, — я был единственным иностранцем: русскоязычных на борту не было совсем. Именно здесь по-настоящему начал развиваться мой английский. Ехать туда, где никого не знаешь, на совершенно новое судно — рыболовное, переделанное под краболов, — было страшно. Но на борту оказалось вполне комфортно.

На судне периодически проводились учения. Моей второй ролью на случай ЧП была роль пожарного: я проверял оборудование и следил, чтобы всё исправно работало.

Приятно удивило, что всему экипажу выдавали абсолютно новые комбинезоны — не нужно было донашивать чужое старьё, как на моём первом краболове «Polaris». Компания закупала новую экипировку, ты выбирал свои размеры, а деньги вычитали из первой зарплаты. Удобно: не надо бегать по магазинам.

Иногда в ловушки заплывали полярные акулы: из любопытства они засовывали голову в диффузоры и не могли выбраться. Полярная акула безобидна и растёт крайне медленно — около сантиметра в год. На этом фото я держу только голову: значит, особи больше ста лет.

В те годы была распространена дозаправка в море. Если продукции набиралось мало, а топливо подходило к концу, не было смысла идти в порт — бункеровались прямо в квадратах промысла. Часто нас заправлял российский танкер; у него же дозаправлялся и другой краболовный флот, что было выгодно обеим сторонам.

Тогда мне казалось, что я зарабатываю много по восточноевропейским меркам. Но, зайдя в Тромсё, я влюбился в дома у воды и посмотрел цены — полмиллиона-миллион долларов за квартиру. И понял: даже на самой опасной работе в мире такое жильё позволишь себе нескоро. Тогда я и начал думать, как реинвестировать заработанное, чтобы однажды жить там, где хочу.

Краболовы, работающие в Баренцевом море с норвежской стороны, всегда выручают друг друга — даже будучи конкурентами. Кому-то нужно что-то передать или забрать; узнаём, кто идёт на берег, чтобы захватить чужую посылку и не гнать ради неё целое судно. Несмотря на конкуренцию, в море помогаем друг другу.

Мы периодически испытывали шлюпку. Вопреки расхожему мнению «тонешь — спускай шлюпку и спасайся», так это не работает: спустить и завести её — время, а ходить она может лишь в тихую воду без волны. Это скорее средство передать небольшой груз на другое судно или осмотреть борт снаружи; в бухте мы на ней ездили в магазин. Для реального спасения существуют спасательные шлюпки и плоты, а это — быстрый катер, больше для дела по мелочи, чем для спасения.

Норвежский «Hunter» был уютнее моего первого краболова «Polaris»: палубы с подогревом, стюардесса, которая стирала и сушила вещи, мыла полы. Не было дополнительных вахт на уборку после смены. Ты был только моряком-краболовом: продукцию выгружали грузчики, а не экипаж. Система уже была ближе к норвежскому флоту — в отличие от первого судна, где всё делали моряки, а компания экономила на всём.

Работа на палубе краболова сводится к двум действиям: выборка ловушек и их постановка. Выборка занимает около часа — часа двадцати, постановка — примерно полчаса, в зависимости от судна. В паузах успеваешь сменить перчатки, попить воды — и дальше. Обычно это нон-стоп: постановка, выборка, снова постановка. На одну линию цепляется 200 ловушек; у краболова в Норвегии обычно 40–45 линий.

Нужно было закрепить кое-что на носу, а на улице — шторм, порывистый ветер. При минусе весь нос «Hunter» обмерзал: забортная вода попадала на палубу, не успевала стечь и замерзала. Лёд приходилось отбивать, чтобы сохранить центр тяжести. На «Hunter» нос был почти открыт, поэтому окалывали лёд почти каждую вторую вахту.

На «Hunter» я тоже работал на палубе и рад этому: совсем другая постройка судна, другая техника. Если на «Polaris» была «яма» (по-русски — «кошара»), куда укладывались хребтина и порядки, то на «Hunter» стояли два барабана — судно ведь переделано из рыболовного. Принцип тот же: на верёвку цепляются ловушки, грузы, буи, — но работа на палубе отличается заметно. Так я получил хороший опыт на разных судах.

В одном из рейсов пришёл новичок по имени Ким — больше десяти лет он работал только на рыболовном флоте, и краб был для него в новинку. Так я узнал, что на рыбе работать проще: там многое автоматизировано, а на краболове буквально каждую ловушку трясёшь и тянешь руками. Ким рассказал, что за четыре месяца на рыбе заработал около 100 тысяч евро — я не верил, пока он не показал расчётки. Он сказал, что на краб больше не вернётся. Но всё зависит от сезона; со временем распределение бонусов на краболовах стало честнее, и теперь можно зарабатывать 10–20 тысяч евро в месяц (в кронах, после налогов).

Я всегда говорил экипажу: рейс закончится, деньги, заработанные в море, тоже, — а останутся только фотографии. И постоянно снимал ребят на палубе. Это неожиданно сыграло в плюс: так проще подружиться. Почти никто не против, чтобы его сфотографировали, — людям обычно приятно, просто стесняются. Потом они сами просят кадры, добавляются в соцсети, обмениваются контактами — и через пару дней ты дружишь со всем экипажем. В ответ я просил снять и меня.

Когда заходишь в порт, у каждого рыбоперерабатывающего завода органические остатки рыбы сбрасывают обратно в воду — и у берега кормится огромное количество королевских крабов. Их можно ловить на удочку, на миниловушки или почти голыми руками.

В свободное время на судне всегда идут ремонтные работы. Кто-то предлагает улучшения: как ускорить процессы или, наоборот, снизить нагрузку, чтобы при том же результате делать больше и удобнее. На краболове особенно ценятся не просто рабочие руки — все умеют резать, варить, красить и выполнять разные дополнительные работы.

Отдых во время перехода между линиями ловушек. Ренат Бесолов — слева. Рядом матрос, живший в Новой Зеландии: каждые четыре недели он летал из Новой Зеландии в Норвегию на работу и обратно. Дальше — начальник фабрики, парень всего 23 лет; коллега с длинными волосами, работавший на палубе; и девушка-матрос, тоже работавшая на палубе. Первая девушка на палубе на моей памяти — и справлялась наравне с мужчинами, чему я был сильно удивлён.

В одном рейсе с нами работал Виталий, служивший в Афганистане ещё в советской армии. Загружая крабов в краб-машину, он по непонятной причине не нажал аварийную кнопку, и ему рассекло руку лезвием — пострадал мизинец и предплечье до локтя. Рану зашили прямо на судне; сухожилия не задело — рука двигалась. Предложили эвакуацию вертолётом, но он отказался. Сказали, что может не работать до конца рейса, — а он на второй день подмотал руку пакетом и вышел на вахту работать одной рукой. Огромное уважение. Тогда я понял, почему норвежские судовладельцы ценят иностранцев из стран СНГ: они работают до последнего.

Я был удивлён, увидев на краболове девушку — причём не на фабрике, а на палубе. Позже узнал, что для Норвегии это норма: женщина на судне — к удаче, а не к беде, и норвежские судовладельцы не делят людей по полу. Если человек тянет работу — его берут на постоянной основе, будь то девушка. Многие, как я убедился, справляются даже лучше мужчин — возможно, у них иной запас выносливости.

После сезона судно встало на ремонт, и желающие остались заниматься покраской и мелкими техническими работами. Особенно впечатлило, что хозяин взял на лето своего сына — мальчишке лет двенадцать — поработать с нами. Мне он сказал: «Ренат, ты главный, следи за ним». Ребёнок, как водится, поработал пару часов, устал, пошёл за мороженым, — а мы-то уйти не можем, работаем. Хозяин, долларовый миллионер, подошёл и попросил, чтобы сын работал и ел вместе со всеми. Восхитительно: детям такого человека работать вовсе не обязательно, а мальчишка трудился наравне с экипажем.

Краболовный сезон подошёл к концу. У нас было правило: завершив работу, можешь выбрать любую точку мира — компания купит туда билет. Я выбрал Болгарию, солнечный берег, отдыхать, — а спустя несколько лет даже поселился в Болгарии, так мне там понравилось. И хорошая традиция: при списании сделать фото на память — впереди всегда новые контракты и возможности, а снимки останутся нам и нашим детям.